Ольга Собарь
«Запрет на удовольствие без вины»: как арт-терапевт помогает вернуть право на творчество без оправданий

Интервью провела Анастасия Лембери
журналист, продюсер, основатель проекта "Студия Лембери"
Телеграм @Anastasia_Lembery

Интервью провела

Анастасия Лембери

журналист, продюсер,

основатель проекта

"Студия Лембери"

Телеграм @Anastasia_Lembery

Ольга Собарь — психолог и сертифицированный арт-терапевт в подходе интермодальной терапии. Она работает со взрослыми и детьми младшего школьного возраста, соединяя классическое консультирование с творчеством, игрой и телесными практиками. Её собственный путь в профессию начался с «откапывания» творческой части себя через терапию: в детстве рисование было для неё игрой и удовольствием, но постепенно превратилось в деятельность, которую нужно оправдывать доходом, пользой и признанием. Сегодня она помогает другим вернуть себе право на спонтанность, ошибку и удовольствие без вины. Мы поговорили с Ольгой о том, почему взрослые боятся чистого листа, как глина говорит за тех, кто не может найти слов, и что меняется в ребёнке, когда его перестают «чинить».
— Ольга, Вы говорите, что Вам пришлось «откапывать» творческую часть себя через терапию. Что стало самым трудным в этом возвращении к себе — и что помогло сделать первый шаг?
— На этом пути больше всего мешал именно мой внутренний конфликт между естественной творческой потребностью и усвоенной установкой, что моя ценность определяется пользой, результатом или оправданием затрат. В психологии это встречается довольно часто — особенно у людей, которые в детстве были чувствительными, творческими и одновременно рано столкнулись с оценочностью, дефицитом или требованием «быть разумной». Где-то около лет 7–10 для меня творчество постепенно перестало быть игрой и просто удовольствием. А потом, и моё первое образование — это дизайнер. Главной целью стало — творчество должно приносить деньги, доход. То есть в детстве рисование существовало для меня ради самого процесса: мне было интересно, приятно, оно меня очень успокаивало, давало ощущение жизни. Но постепенно, ещё будучи ребёнком, я начала получать сигналы: «это бесполезно», «нужно заниматься чем-то серьёзным», «талант должен приносить результат», «материалы дорогие», «не трать время зря». И творчество перестало восприниматься как естественная часть жизни. Оно превратилось в деятельность, которую нужно оправдать: доходом, признанием, пользой, совершенством, продуктивностью. Именно тогда у меня появился и интегрировался в психике внутренний цензор: «Если это никому не нужно — значит, нельзя». С возрастом увеличивался внутренний дефицит и тревога о ресурсах. Фраза про «дорогие материалы» часто не только про деньги. Иногда это психологический опыт дефицита: нельзя расходовать что-то «на себя», удовольствие нужно заслужить, ресурсы должны окупаться. Даже если сейчас я могу позволить себе краски, внутри остаётся ощущение: «Я не имею права тратить ресурс без практической отдачи». Это часто бывает у людей, выросших в эмоционально или материально напряжённой среде, рядом с тревожными взрослыми, в семьях, где ценились эффективность и самоконтроль. Актуализируется страх столкнуться с собственной «ненужностью». Иногда мысль «кому нужны эти цветные попугаи», которые я рисовала часами напролёт, на самом деле маскирует более болезненную: «а вдруг никому не нужно то, что идёт от меня?» Тогда я обесцениваю рисунок как «бесполезный» и не позволяю себе искреннее удовольствие и столкнуться с уязвимостью: «мне это важно», «я этого хочу», «я делаю это просто потому, что люблю». Ну и гипертрофированная ценность продуктивности. У многих взрослых творческих людей формируется почти утилитарное отношение ко времени: каждая деятельность должна развивать, монетизироваться, приносить пользу, улучшать жизнь. Но психика не устроена как производственный цех. Бесполезные на первый взгляд вещи выполняют важнейшие функции: восстанавливают нервную систему, возвращают контакт с собой, снижают внутреннее напряжение, поддерживают чувство идентичности, дают переживание свободы и игры. С точки зрения психологии рисование «ненужных попугаев» может быть намного полезнее, чем ещё одна «правильная» продуктивная задача. Запрет на удовольствие без вины — это стало самым сложным моментом в моей личной психотерапии. И в основе лежит даже не запрет на творчество, а запрет на то, чтобы быть спонтанной, тратить время на себя, получать удовольствие без пользы, делать что-то без отчёта перед внутренним судом. Тогда я начинаю бессознательно требовать от любого занятия оправдания. И это не означало, что со мной «что-то не так». Наоборот, обычно это говорит о том, что творческая часть моей психики жива, но вокруг неё выстроен сильный контроль. Но у меня внутри есть память о состоянии, где творчество было естественным, свободным и не требовало разрешения. Это состояние я помню и в детстве, и в институте, где нужно было много рисовать и создавать. Поэтому сейчас я восстановливаю связь с творчеством не с «разрешения себе стать художником», а с гораздо меньшего: порисовать 15 минут без цели, не показывать результат, специально сделать что-то «неполезное», оставить рисунок незавершённым, позволить себе процесс без оценки. Для меня очень полезным стало именно занятие арт-терапией на протяжении нескольких лет — именно потому, что этот вид психотерапии затрагивает не навык рисования, а право существовать вне продуктивности. А в некоторых случаях вообще право существовать, жить и получать удовольствие от моего факта существования. Это действительно обретение себя и возвращение к своему сердцу, к душе, к обретению смысла.
— Ольга, в Вашей работе — взрослые, дети, арт-терапия, классическое консультирование. Как Вы сами для себя решаете, с каким запросом и в каком ключе работать? И почему именно младший школьный возраст стал для Вас особенно близким?
— Больше всего я работаю именно с детьми младшего школьного возраста 6–10 лет. В 2025 году я прошла специализацию, большой курс известных детских психологов Москвы — Светланы Смирновой и Марии Сербряковой по детской психологии и психотерапии. Мне особенно близок младший школьный возраст, потому что в этот период внутренний мир ребёнка ещё очень живой, образный и открытый, но уже начинают появляться требования, оценки и напряжение. Через творчество дети в этом возрасте особенно хорошо выражают чувства, которые ещё сложно сформулировать словами. Для меня арт-терапия здесь становится способом помочь ребёнку сохранить контакт с собой, со своей спонтанностью и эмоциональной устойчивостью. А ещё потому, что именно в младшем школьном возрасте особенно заметно, как ребёнок постепенно начинает терять свободу самовыражения и начинает оценивать себя глазами взрослых. Мне важно создавать пространство, где можно снова быть живым, творческим, неидеальным — без страха ошибки. Я очень чувствую этот возраст и умею говорить с детьми на их языке — через образ, игру и творчество. Младший школьный возраст — это очень тонкий этап: ребёнок уже сталкивается с системой оценок, ожиданий и сравнений, но его творческая и эмоциональная часть ещё остаётся доступной. В этот период особенно важно помочь сохранить внутреннюю опору, право на чувства и спонтанность. Мне близка именно эта точка — когда через арт-терапию можно поддержать не только развитие ребёнка, но и его ощущение себя как живого и ценного человека. Для меня лично это очень интересный возраст для работы с уже осознающей себя личностью, но пока ещё с ребёнком, потому что то, о чём я говорила раньше — про утрату права на «бесполезное» творчество — очень перекликается с работой именно с младшими школьниками. Именно поэтому я как психолог выбрала возраст, в котором особенно остро сама чувствовала момент формирования внутреннего критика и потери свободного самовыражения. Относительно того, в каком ключе работать: для меня важно не подгонять ребёнка под заранее выбранный метод. Я сначала смотрю на сам запрос, на состояние ребёнка, на то, как он входит в контакт, как выражает эмоции, насколько ему доступны слова, игра, образ. И уже исходя из этого выбираю, в каком ключе работать — через арт-терапию, игровые элементы, больше поддержку, исследование чувств или развитие навыков саморегуляции. То есть я опираюсь не только на запрос родителей, но и на самого ребёнка. Но у меня есть структура работы: первую встречу я всегда провожу только с родителями, без ребёнка, или хотя бы с одним из родителей. Затем пять сессий я провожу индивидуально только с ребёнком. Одну встречу мы проводим семейную, то есть мама или папа с ребёнком, или мама, папа и все дети. Следующей встречей проходит моя встреча с родителями, где мы обмениваемся обратной связью, и я рассказываю им о моих гипотезах, которые сформулировала во время знакомства и работы с ребёнком. И мы принимаем совместное решение о продолжении или о завершении работы и намечаем примерный план. Я рекомендую родителям литературу для прочтения, чтобы им было проще понять своего ребёнка, даю рекомендации и домашние задания. О каких-то конкретных случаях я не могу позволить себе рассказать — это связано с конфиденциальностью процесса. Единственное, что я могу сказать, что каждый случай я выношу на профессиональную супервизию в кругу профессионалов, где не называют ни имена, ни города, но порядка 10–15 практикующих специалистов участвуют в таких встречах во главе с супервизором — человеком с опытом более 30 лет.
“
Краски и рисунок у меня долго были связаны с внутренней оценкой и ожиданием результата, а керамика ощущается более живой и свободной.
— Почему Вы выбрали именно керамику для своего личного творческого пути сейчас? Что в глине такого, чего не дают краски или бумага?
— Мне глина даёт совершенно другой опыт контакта с собой. В отличие от бумаги или красок, она объёмная, телесная, её нужно буквально чувствовать руками. В керамике меня очень привлекает замедление, тактильность и невозможность всё полностью контролировать. Это процесс, где важно быть в контакте с материалом, а не только с результатом. Очень хорошо сконцентрироваться на процессе, и нет возможности думать ни о чём другом — это процесс медитации. Наверное, ещё глина для меня — про право на несовершенство. Краски и рисунок у меня долго были связаны с внутренней оценкой и ожиданием результата, а керамика ощущается более живой и свободной. В ней есть что-то очень устойчивое, заземляющее и одновременно очень человеческое. В этом году я открыла этот вид творчества для себя впервые — и для меня это чистое счастье. Глина для меня связана с очень базовым, почти архетипическим опытом создания. Это материал, который одновременно мягкий и устойчивый, пластичный и сопротивляющийся. В работе с ней невозможно всё просчитать — нужно чувствовать, адаптироваться, выдерживать этапы трансформации. И в этом для меня очень много живого процесса, которого мне сейчас особенно хочется в творчестве. Со временем я начала чувствовать, что глина работает не только как художественный материал, но и как очень глубокий терапевтический медиум. Особенно в работе с ранними, довербальными переживаниями, связанными с контактом, безопасностью, телесной памятью и опытом отделения. Есть травмы, которые невозможно вспомнить словами, потому что они произошли слишком рано — например, когда ребёнка после рождения не положили матери на грудь, когда мать и младенец были разлучены на несколько дней, или когда в раннем детстве по разным причинам не было устойчивого телесного контакта и ощущения безопасности рядом с матерью. Психика может этого не помнить сознательно, но тело помнит. И именно глина оказалась для меня материалом, который очень бережно помогает соприкасаться с такими глубинными слоями опыта. В ней есть телесность, тепло, давление, опора, возможность буквально чувствовать контакт руками. Работа с глиной помогает постепенно восстанавливать ощущение присутствия, устойчивости, права занимать место, быть в контакте с собой и с миром. Наверное, поэтому керамика стала для меня не просто творчеством. Это ещё и очень личный путь. Потому что я сама являюсь человеком, для которого тема раннего отделения и телесной памяти оказалась важной частью внутренней работы.
— Когда родители приводят ребёнка с жалобами «неуправляемый» или «замкнутый», с чего Вы начинаете? Как выглядит первая встреча?
— Для меня очень важно не начинать с ярлыка. Когда ребёнка называют «неуправляемым» или «замкнутым», я в первую очередь думаю не о проблемном поведении, а о том, что ребёнок таким образом что-то сообщает о своём состоянии и своих трудностях. Поэтому первая встреча для меня — это прежде всего создание безопасного пространства, где ребёнку не нужно сразу соответствовать ожиданиям взрослых или «правильно себя вести». Я наблюдаю, как он входит в контакт, как реагирует на новое пространство, насколько ему доступны игра, рисунок, телесное присутствие, как он взаимодействует с родителями. С родителями я отдельно обсуждаю историю развития ребёнка, семейный контекст, изменения, которые происходили в жизни семьи, особенности отношений и то, как именно проявляются трудности дома и в школе. Потому что за «неуправляемостью» может стоять тревога, перегрузка, сложность с саморегуляцией или потребность в контакте, а за «замкнутостью» — высокая чувствительность, страх оценки, внутреннее напряжение или опыт, где ребёнку было небезопасно проявляться. С самим ребёнком я чаще начинаю не с прямых вопросов, а через более естественные для него способы контакта — игру, рисунок, материалы, иногда через совместное действие. Для меня важно сначала выстроить доверие и почувствовать внутренний мир ребёнка, а уже потом постепенно двигаться к работе с запросом. Я очень люблю в моей работе, особенно в самом начале, применять игровую недирективную терапию, потому что именно через неё чаще всего удаётся выстроить настоящий контакт с детьми младшего школьного возраста. До 8–10 лет игра для ребёнка — это не просто развлечение. Я бы сказала, что это его естественный язык. Через игру дети рассказывают о своих чувствах, страхах, отношениях, внутреннем напряжении и потребностях гораздо точнее и честнее, чем через прямые ответы на вопросы взрослых. Поэтому для меня в начале работы очень важно не спешить с коррекцией или «исправлением» поведения, а сначала услышать и понять ребёнка именно на его языке — через игру, образы, сюжет, взаимодействие. В недирективной игре ребёнок показывает свой внутренний мир, а терапевт бережно следует за ним, помогая создать пространство безопасности, контакта и принятия. И уже когда появляется доверие и ощущение опоры, можно постепенно подключать более директивные игровые техники — для мягкой коррекции, развития эмоциональной регуляции, навыков контакта, проживания тревоги или агрессии. Но для меня очень важно, чтобы сначала ребёнок почувствовал: его не оценивают и не «чинят», а действительно пытаются понять.
— Что чаще всего скрывается за детской агрессией в Вашей практике? И как арт-терапия помогает «разговорить» то, что ребёнок не может сказать словами?
— В моей практике за детской агрессией очень редко стоит «плохой характер» или желание просто причинить вред. Чаще всего агрессия оказывается способом справиться с внутренним напряжением, с которым ребёнок пока не умеет обходиться иначе. За агрессивным поведением могут скрываться тревога, сильная чувствительность, перегрузка, страх, ощущение небезопасности, трудности с привязанностью, ревность, накопленное чувство бессилия или опыт, в котором ребёнка не слышали и не понимали. Иногда агрессия — это единственный доступный ребёнку способ показать: «мне слишком тяжело», «я не справляюсь», «обратите на меня внимание», «мне страшно» или «мои границы нарушены». Особенно у детей младшего возраста чувства ещё плохо осознаются и почти не могут быть полноценно выражены словами. Поэтому ребёнок чаще показывает своё состояние через тело, поведение, игру, рисунок, взаимодействие. И здесь арт-терапия становится очень бережным способом «разговорить» то, что невозможно прямо объяснить. Через рисунок, лепку, игру, цвет, образ ребёнок начинает выражать внутренние переживания символически — не сталкиваясь с давлением прямых вопросов или необходимостью всё рационально объяснить. Например, ребёнок может рисовать разрушения, монстров, войны, прятать фигурки, рвать бумагу, делать очень жёсткие или хаотичные формы из глины — и всё это становится языком, через который можно постепенно понять его внутренний опыт. Когда чувства получают форму, их уже можно выдерживать, называть, проживать и постепенно учиться регулировать. Для меня в такие моменты очень важно не бороться с агрессией как с чем-то «плохим», а пытаться услышать, о какой боли, тревоге или неудовлетворённой потребности она говорит.
“
Ребёнок очень нуждается не столько в советах «не обращать внимания» или «быть сильнее», сколько в эмоционально устойчивом взрослом, который способен выдержать его чувства.
— Вы работаете с буллингом и последствиями разводов. Что, на Ваш взгляд, сегодня важнее всего донести до родителей, чей ребёнок столкнулся с травлей или разрывом семьи?
— Наверное, самое важное, что мне хочется донести родителям: для ребёнка буллинг или развод родителей — это не «просто этап», который можно пережить усилием воли или логическими объяснениями. Для детской психики это часто опыт потери безопасности, опоры и ощущения, что мир предсказуем и взрослые могут защитить. И в ситуации травли, и в ситуации развода ребёнок очень нуждается не столько в советах «не обращать внимания» или «быть сильнее», сколько в эмоционально устойчивом взрослом, который способен выдержать его чувства — страх, злость, стыд, растерянность, ревность, боль — и не обесценивать их. Очень часто дети начинают молчать не потому, что у них всё прошло, а потому что они чувствуют: взрослым слишком тяжело это слышать, или их переживания считают «не такими серьёзными». Поэтому для меня одна из главных задач — помочь родителям снова восстановить эмоциональный контакт с ребёнком и создать пространство, где его чувства можно безопасно проживать. Хочу отметить, что для того, чтобы ребёнку начать проживать потерю, а именно развод родителей, ему нужно об этом сказать, потому что бессознательно он это ощущает, но если словами не было произнесено и разговора с родителями и объяснения ребёнку сложившейся ситуации, что родителями они остаются ему навсегда, но их пара распалась — это нужно донести ребёнку на его языке, в зависимости от возраста. Потому что часто приводят ребёнка с тревогой, со страхом, с потерей сна и так далее. И когда я работаю, то основной причиной нередко, в случае сокрытия развода от ребёнка, может быть результатом очень тяжёлые последствия, с которыми приходится очень долго работать. В случае буллинга особенно важно понимать, что травля почти всегда глубоко бьёт по самооценке и базовому ощущению ценности себя. Даже если внешне ребёнок выглядит «нормально», внутри могут оставаться сильный стыд, тревога, ожидание отвержения и чувство одиночества. А при разводе детям очень важно не оказываться между взрослыми конфликтами и не становиться эмоциональной опорой для родителей. Ребёнку необходимо чувствовать, что, несмотря на изменения в семье, его продолжают любить, видеть и эмоционально удерживать оба взрослых. Именно поэтому в терапии я стараюсь работать не только с симптомом или поведением ребёнка, а с восстановлением чувства безопасности, контакта и права ребёнка на свои переживания.
— Бывает ли так, что работать приходится не столько с ребёнком, сколько с системой — школой, родителями? Как Вы выстраиваете эти границы?
— Да, в детской практике это бывает очень часто. Очень часто ребёнок становится тем, кто своим поведением показывает напряжение всей системы — семейной или школьной. И тогда работа только с ребёнком без изменений вокруг него может давать очень ограниченный эффект. Например, ребёнок может проявлять тревогу, агрессию, замкнутость или сложности с поведением не потому, что с ним «что-то не так», а потому что он живёт в постоянном напряжении, высоких ожиданиях, конфликте между взрослыми или в среде, где его особенности не учитываются. Особенно маленькие дети очень чувствительны к эмоциональному состоянию системы и часто буквально «симптоматизируют» то, что невозможно выразить напрямую. Поэтому в работе для меня важно сохранять баланс: видеть и поддерживать самого ребёнка, но при этом не делать его единственным носителем проблемы. Часто значимая часть терапии — это работа с родителями: помощь в понимании эмоциональных процессов ребёнка, особенностей возраста, способов выстраивания контакта и границ. Иногда приходится взаимодействовать и со школой — особенно в ситуациях буллинга, высокой перегрузки, сложностей адаптации или когда ребёнок оказывается в постоянной позиции «проблемного». В таких случаях мне важно оставаться на стороне интересов ребёнка, но при этом выстраивать диалог без обвинений и поиска «виноватых». Что касается границ, то для меня очень важно не превращать терапию в контроль над ребёнком в интересах взрослых. Я всегда сохраняю для ребёнка пространство безопасности и доверия. Это значит, что не всё, что происходит в терапии, автоматически становится предметом обсуждения с родителями. Я обсуждаю с семьёй общие процессы, динамику, рекомендации, но при этом у ребёнка должно оставаться ощущение, что его внутренний мир уважают и не используют против него. Для меня конфиденциальность — это одна из базовых основ психологической работы и важнейшее условие появления доверия. Без ощущения безопасности человек — и взрослый, и ребёнок — не сможет по-настоящему раскрыться, говорить о своих чувствах, страхах, переживаниях и внутреннем опыте. И в работе с детьми это действует практически так же, как со взрослыми. Очень часто родители ожидают, что психолог будет подробно пересказывать всё, что ребёнок говорил или делал на сессии. Но если ребёнок чувствует, что любое его слово сразу станет известно взрослым, пространство терапии перестаёт быть для него безопасным. Тогда он начинает либо закрываться, либо подстраиваться, либо говорить только «правильные» вещи. Поэтому мне очень важно, чтобы у ребёнка было своё защищённое пространство, где его внутренний мир уважают. Это не означает, что родители исключаются из процесса — особенно в детской терапии работа с семьёй остаётся очень важной. Я обязательно обсуждаю с родителями общую динамику, эмоциональные процессы, сложности, рекомендации и то, как можно поддерживать ребёнка дома. Но при этом личные переживания ребёнка, его рисунки, игровые сюжеты, чувства и высказывания не становятся предметом подробного «отчёта», если только речь не идёт о ситуациях, связанных с угрозой безопасности ребёнка или окружающих. Мне кажется, именно благодаря такому бережному отношению у ребёнка постепенно появляется опыт: взрослый может не только оценивать и контролировать, но и быть тем, рядом с кем можно оставаться собой.
“
Обычно момент, когда человеку становится важно обратиться за помощью, связан не с тем, что он внезапно «сломался», а с тем, что ресурсов на постоянное удерживание себя становится всё меньше.
— Ваши слова «иногда снаружи всё нормально, а внутри — тревога и усталость» откликаются многим. Как человек понимает, что ему пора к Вам, если он привык терпеть и справляться?
— Очень часто ко мне приходят люди, которые долгое время действительно «справлялись». Это могут быть очень функциональные, ответственные, внешне успешные люди, про которых окружающие даже не догадываются, насколько много внутреннего напряжения они выдерживают каждый день. И обычно момент, когда человеку становится важно обратиться за помощью, связан не с тем, что он внезапно «сломался», а с тем, что ресурсов на постоянное удерживание себя становится всё меньше. Человек начинает замечать, что живёт в режиме хронической усталости, тревоги, внутреннего напряжения, эмоционального онемения или постоянного самоконтроля. Иногда это проявляется через тело: бессонницу, раздражительность, сложности с концентрацией, ощущение, что невозможно расслабиться. Иногда — через потерю контакта с собой: когда вроде бы всё «нормально», но нет радости, живости, ощущения внутренней опоры и смысла. Очень характерно, что люди, привыкшие терпеть и справляться, часто приходят не потому, что «им плохо», а потому что внезапно понимают: они давно не чувствуют себя живыми. Они всё время функционируют, но почти не находятся в контакте со своими чувствами, потребностями, уязвимостью и правом на поддержку. Мне кажется, важный ориентир здесь — не степень тяжести проблемы, а количество внутреннего одиночества в том, как человек с ней остаётся. Если всё больше энергии уходит не на жизнь, а на постоянное удерживание себя, контроль, подавление чувств или выживание — это уже достаточно весомая причина не оставаться с этим одному.
— Что чаще всего оказывается тем самым первым шагом, который меняет ситуацию? И что клиенты называют главным открытием после первой консультации?
— Очень часто первым шагом оказывается не какое-то «правильное решение» или техника, а сам момент, когда человек перестаёт оставаться со своим состоянием в одиночестве и впервые позволяет себе быть увиденным без оценки. Многие люди приходят в терапию с ощущением, что они должны ещё сильнее собраться, потерпеть, стать «лучшей версией себя» или наконец перестать чувствовать то, что чувствуют. И для них большим опытом становится встреча, в которой не нужно заслуживать право на помощь, оправдывать свою усталость или доказывать серьёзность своих переживаний. Поэтому часто изменения начинаются уже с появления пространства, где можно немного снизить внутренний контроль и честно соприкоснуться с тем, что происходит внутри на самом деле. А одним из самых частых открытий после первой консультации становится мысль: «со мной не что-то не так». Что их тревога, усталость, раздражение, эмоциональная закрытость или сложности в отношениях — это не признак слабости или «испорченности», а понятная реакция психики на определённый опыт, напряжение или нехватку поддержки. Ещё люди часто говорят, что впервые почувствовали, насколько сильно они привыкли игнорировать собственные чувства и жить только через функцию «справляться». И само это осознавание уже становится началом изменений — потому что появляется возможность относиться к себе не только через требования, но и через понимание и контакт с собой.
— Вы упоминаете повторяющиеся жизненные сценарии. Как арт-терапия помогает увидеть этот сценарий иначе — без долгого анализа «почему так вышло»?
— Мне очень нравится арт-терапия именно тем, что она позволяет обходить привычный уровень рационализации и бесконечного анализа. Очень многие люди прекрасно понимают головой, «почему так вышло», но при этом продолжают снова и снова оказываться в похожих отношениях, состояниях или жизненных сценариях. Потому что сценарий хранится не только в мыслях — он часто закреплён в теле, эмоциях, способах реагирования и глубинном опыте отношений с собой и миром. Я сертифицированный арт-терапевт именно в подходе интермодальной терапии. Для меня это очень живой и глубокий способ работы, потому что в интермодальном подходе одно искусство естественно вытекает из другого: образ может перейти в движение, движение — в голос, голос — в текст, а затем снова в визуальный образ или работу с материалом. Именно поэтому в терапии человек начинает видеть и проживать свой внутренний мир не только через слова, а через образы, символы, пространство, цвет, форму, движение, взаимодействие с материалом, телом и голосом. Очень часто повторяющийся сценарий становится заметен сам собой — без прямого «разбора». Например, в том, как человек занимает место на листе или в пространстве, насколько разрешает себе спонтанность, как обращается с материалом, всё время разрушает созданное или, наоборот, пытается чрезмерно контролировать процесс. Иногда человек впервые замечает: он всё время стирает свои рисунки, боится ошибиться, не может закончить работу, избегает яркости, сдерживает голос, задерживает дыхание, старается быть «правильным» даже в творчестве или постоянно создаёт образы одиночества, хрупкости, опасности. И это становится не просто интеллектуальным выводом, а очень живым переживанием контакта со своим внутренним способом быть в мире. Такой подход особенно ценен тем, что помогает человеку не оставаться только на уровне разговора и анализа. Очень часто во время терапии мы подключаем тело, движение, дыхание, голос, звук, работу с пространством — потому что многие переживания хранятся не только в словах, но и в телесной памяти, ритме, напряжении и способе присутствовать рядом с собой и другими. Иногда именно через движение, интонацию, прикосновение к материалу или возможность дать голос своему состоянию человек впервые получает доступ к тем чувствам, которые долго были заморожены, подавлены или слишком сложны для прямого разговора. При этом арт-терапия ценна тем, что позволяет не только увидеть свой сценарий, но и постепенно начать проживать другой опыт прямо внутри процесса. Например — попробовать занять больше пространства, выдержать несовершенство, не уничтожить работу после ошибки, позволить себе спонтанность, опереться на материал, безопасно проявить агрессию, услышать собственный голос или создать что-то без требования идеального результата. То есть изменения происходят не только через понимание, а через новый эмоциональный, телесный и творческий опыт. И очень часто именно это оказывается по-настоящему трансформирующим.
“
В арт-терапии не нужно уметь рисовать. Не нужно быть талантливым. Не нужно создавать что-то идеальное.
— Для многих взрослых творчество — это «некогда» или «не приносит пользы». Что Вы отвечаете тем, кто сомневается, стоит ли вообще пробовать арт-терапию?
— Я часто слышу от взрослых фразы вроде: «я не творческий человек», «я не умею рисовать», «у меня нет времени на это» или «какая от этого польза?». И мне кажется, это очень многое говорит о том, как современный взрослый человек вообще относится к себе — через продуктивность, результат и постоянную необходимость быть функциональным. Но арт-терапия — это не про художественные способности и не про создание «красивых работ». Это скорее про возможность снова восстановить контакт с собой — со своими чувствами, телом, внутренними состояниями, которые очень долго могли оставаться подавленными или незамеченными. Для многих взрослых творчество оказалось связано с опытом оценки, критики или необходимостью делать «правильно». И тогда человек постепенно теряет право на спонтанность, игру, ошибку, исследование и удовольствие без пользы. Хотя именно эти состояния очень важны для психики — они помогают восстанавливаться, проживать эмоции, снижать внутреннее напряжение и возвращать ощущение живости. Поэтому я обычно говорю: в арт-терапии не нужно уметь рисовать. Не нужно быть талантливым. Не нужно создавать что-то идеальное. Иногда человеку достаточно просто начать взаимодействовать с материалом, цветом, формой, движением или голосом — чтобы постепенно услышать себя немного глубже, чем в привычном внутреннем шуме и постоянном анализе. И очень часто люди, которые приходят с сомнением «зачем мне это вообще», позже оказываются удивлены тому, насколько много чувств, напряжения, усталости или, наоборот, живости и внутренней энергии было скрыто под многолетним режимом «надо справляться».
— Бывает ли страх перед чистым листом у клиента? Как Вы создаёте ту самую безопасность, чтобы человек разрешил себе быть «неидеальным, просто творящим»?
— Да, страх перед чистым листом — это один из самых частых и очень глубоких моментов в арт-терапии. И, как правило, он оказывается гораздо больше, чем просто страх «нарисовать некрасиво». Очень часто за ним стоят тревога оценки, опыт критики, перфекционизм, страх ошибки, стыд проявляться или внутреннее ощущение, что любое действие должно быть правильным, полезным и достойным одобрения. Иногда человек садится перед листом и буквально замирает. Кто-то сразу говорит: «я не умею рисовать», кто-то начинает извиняться, шутить или пытаться сделать всё максимально «аккуратно». И в такие моменты становится видно, насколько творчество у многих взрослых связано не со свободой, а с внутренним контролем и страхом быть несовершенным. Для меня в такие моменты очень важно не подталкивать человека к «результату», а постепенно создавать пространство, где можно существовать без необходимости быть правильным. Это происходит через очень бережный контакт, отсутствие оценки, внимание к процессу, а не к качеству работы. Мне очень нравятся техники, которые помогают мягко обходить внутреннего критика. Например, рисунок с закрытыми глазами или работа с каракулями — «злые каракули», «грустные каракули», «тревожные каракули». Когда человек рисует с закрытыми глазами, ему становится намного сложнее контролировать и оценивать результат, а значит, появляется больше спонтанности, свободы и контакта с настоящими чувствами. И тогда чистый лист перестаёт быть чем-то пугающим — потому что здесь невозможно сделать «неправильно». Ещё мне очень нравится предлагать рисовать неведущей рукой — левой для правшей и правой для левшей. Это тоже помогает снижать влияние внутреннего критика и чрезмерного контроля над процессом. Человек перестаёт пытаться сделать «красиво» и начинает больше чувствовать сам процесс, движение, ритм, эмоцию, контакт с материалом. Часто мы начинаем вообще не с задачи «что-то нарисовать», а с взаимодействия с материалом: почувствовать глину руками, сделать хаотичные линии, выбрать цвет, порвать бумагу, подвигаться, поработать с дыханием, голосом или простыми телесными ощущениями. В интермодальной терапии это особенно важно — потому что иногда человеку легче сначала войти в контакт с собой через движение, звук или материал, чем сразу через образ. И постепенно человек начинает замечать, что рядом есть пространство, где его не оценивают, не сравнивают и не требуют идеальности. Где можно ошибаться, занимать место, быть спонтанным, делать странно, неровно, громко, ярко или незавершённо. Мне кажется, в какой-то момент именно это и становится терапевтичным: не создание «хорошей работы», а появление нового внутреннего опыта — что можно быть живым, несовершенным и при этом оставаться в контакте, принятии и безопасности.
“
Бывают ситуации, когда человек искренне говорит: «Я не знаю, что чувствую» или «Мне нечего сказать», но при этом его руки уже начинают рассказывать историю через рисунок, цвет, форму или материал.
— Расскажите о случае, когда рисунок или лепка сделали то, что не могли сделать слова. Что Вас лично больше всего поразило в силе такого подхода?
— Мне кажется, одна из самых удивительных особенностей арт-терапии заключается в том, что образ часто появляется раньше слов. Бывают ситуации, когда человек искренне говорит: «Я не знаю, что чувствую» или «Мне нечего сказать», но при этом его руки уже начинают рассказывать историю через рисунок, цвет, форму или материал. Я очень бережно отношусь к конфиденциальности клиентов, поэтому не рассказываю конкретные истории. Но могу сказать, что меня снова и снова поражают моменты, когда человек приходит с рациональным пониманием своей ситуации и уверенностью, что всё давно осмыслено, а затем в рисунке, коллаже или работе с глиной неожиданно появляется образ, который очень точно отражает его внутреннее состояние. Например, человек может говорить о том, что у него всё хорошо, а в работе раз за разом создавать очень маленькие фигуры, окружённые пустым пространством, хрупкие конструкции, которые постоянно рушатся, или образы, связанные с одиночеством и отсутствием опоры. И тогда становится возможным увидеть не только историю, которую человек рассказывает о себе, но и ту часть опыта, которая пока ещё не нашла слов. Наверное, особенно сильно меня впечатляет работа с глиной. Потому что глина — это очень телесный материал. Иногда человек долго пытается объяснить своё состояние, но именно в момент прикосновения к глине начинает замечать напряжение в руках, желание сжимать, разрушать, удерживать, контролировать или, наоборот, искать опору и контакт. И тогда становится видимым не только то, что человек думает о своём опыте, но и то, как этот опыт буквально живёт в его теле. Как интермодальный арт-терапевт, я также люблю наблюдать, как одно искусство рождает другое. Иногда рисунок вдруг хочется продолжить движением. Движение рождает звук или голос. А голос помогает назвать чувство, которое до этого было невозможно выразить словами. И в такие моменты становится очевидно, что человек знает о себе гораздо больше, чем может рассказать в начале встречи. Пожалуй, больше всего меня поражает не сам образ или рисунок, а тот момент узнавания, который происходит у человека. Когда он смотрит на созданную работу и вдруг говорит: «Теперь я понимаю». Не потому, что терапевт что-то объяснил, а потому, что он сам увидел и почувствовал что-то важное о себе.
— Вы говорите, что в состоянии потока рождается сила. Что наполняет Вас как психолога и как человека, когда работа становится особенно трудной?
— Когда работа становится особенно трудной, меня поддерживает мысль о том, что человеку не всегда нужен тот, кто немедленно найдёт решение. Иногда больше всего нужен тот, кто способен оставаться рядом с болью, растерянностью, страхом или неопределённостью и не отворачиваться от них. Наверное, как психолога меня наполняют моменты настоящего контакта. Когда человек вдруг перестаёт защищаться, прятаться за привычными ролями или объяснениями и позволяет себе быть живым и настоящим. Когда ребёнок, который долго не доверял, начинает играть свободнее. Когда взрослый впервые разрешает себе заплакать, разозлиться, занять место или сказать что-то очень важное о себе. А как человека меня очень поддерживает творчество. Причём не творчество ради результата, а именно состояние потока. Работа с глиной, рисование, движение, контакт с природой напоминают мне о том, что жизнь намного больше, чем задачи, проблемы и необходимость всё контролировать. Наверное, именно поэтому мне так близка арт-терапия. Она постоянно возвращает к простому, но очень важному опыту: иногда изменения рождаются не через усилие, а через присутствие. Не через борьбу, а через контакт. Не через попытку немедленно что-то исправить, а через возможность внимательно побыть рядом с тем, что есть. И ещё меня очень вдохновляет способность психики к восстановлению. За годы практики я много раз видела, как люди находят опору там, где сами её уже не ожидали найти. Как после тяжёлых периодов возвращается интерес к жизни, появляется больше свободы, творчества, близости, способности чувствовать и выбирать. Наверное, именно это наполняет меня больше всего — возможность быть свидетелем того, как человек постепенно возвращается к самому себе. И каждый раз это остаётся для меня маленьким чудом.
— Если бы Вы могли дать один совет человеку, который сейчас чувствует: «так больше нельзя, но я не знаю, с чего начать» — что бы Вы сказали?
— Наверное, я бы сказала: не пытайтесь сразу понять, как прожить весь путь. Попробуйте заметить, каким может быть ваш следующий маленький шаг. Очень часто, когда человеку тяжело, он смотрит на ситуацию целиком и видит огромную дистанцию между тем, где он находится сейчас, и тем, где хотел бы оказаться. И тогда появляется ощущение бессилия, растерянности и невозможности что-либо изменить. Но изменения редко начинаются с грандиозных решений. Чаще они начинаются с честного признания себе: «Да, мне тяжело». «Да, я больше не хочу жить так, как сейчас». «Да, мне нужна поддержка». И это уже очень важный шаг. Мне кажется, одна из самых сложных вещей для многих людей — перестать убеждать себя потерпеть ещё немного, справиться ещё лучше, быть ещё сильнее. Иногда именно привычка всё выдерживать не позволяет услышать момент, когда помощь уже нужна. Поэтому если внутри звучит мысль: «Так больше нельзя», я бы отнеслась к ней очень внимательно. Не как к слабости или поражению, а как к важному сигналу. Возможно, какая-то часть вас уже знает, что пришло время для изменений. И ещё я бы сказала: не обязательно иметь готовый план, чтобы начать движение. Достаточно любопытства к себе и готовности сделать один небольшой шаг навстречу тому, что действительно важно. Очень часто ясность приходит не до начала пути, а в процессе. Иногда первый шаг — это разговор. Иногда просьба о помощи. Иногда запись на консультацию. Иногда несколько честных строк в дневнике. А иногда — просто позволить себе перестать делать вид, что всё в порядке, если это давно не так. И если сейчас вы не знаете, с чего начать, возможно, начать стоит не с поиска идеального решения, а с вопроса к себе: «Что мне нужно прямо сейчас, чтобы стать к себе чуть более внимательным и бережным?»
— Ольга, Вы счастливый человек?
— Для меня счастье — это не состояние постоянной радости и не жизнь, в которой нет трудностей. Скорее это ощущение внутренней согласованности с собой, когда то, как я живу, соответствует моим ценностям, интересам и тому, что я считаю важным. Я не думаю, что счастливый человек — это человек, который всё время испытывает только приятные чувства. Жизнь неизбежно включает в себя потери, разочарования, тревогу, периоды неопределённости. Но счастье, как мне кажется, рождается из способности проживать весь этот спектр опыта, не теряя контакта с собой и с жизнью. Для меня большое значение имеют возможность любить, создавать, быть в отношениях, заниматься делом, которое имеет смысл, продолжать развиваться и открывать в себе что-то новое. Наверное, счастье связано не столько с достижением какого-то идеального состояния, сколько с ощущением, что ты живёшь свою жизнь, а не чужие ожидания. Поэтому я бы сказала, что счастье для меня — это не отсутствие внутренних противоречий, а способность постепенно становиться более целостным человеком. Узнавать себя глубже, принимать в себе разные стороны, в том числе не самые удобные и красивые, и при этом оставаться открытым миру, людям и новому опыту. Если говорить совсем коротко, то счастье для меня — это возможность быть собой, чувствовать жизнь во всей её полноте и находить в ней смысл, даже когда она бывает непростой.


Сайт Ольги Собарь: olgasobar.art
ВКонтакте: vk.ru/olgasobar